Чорный лед.

 

К Волге подъезжали с рассветом. Подмораживало. Обочина дороги, недавно еще раскисшая, превратилась в монолитный бруствер, забросанный пристывшими комьями глины. Промелькнул за окнами поселок, еловый лесок на бугре, и потянулись вдоль дороги пустоши заболоченной земли, отданной в жертву ненасытному монстру — ГЭС. На куполе маленькой церквушки серебрился иней, алело рассветное солнце на старом погосте, а выше, на буграх, на той стороне Волги, привольно раскинулся Козьмодемьянск, утыканный соломинками труб, с которых верховой ветер срывал струйки дымов. Чувство простора усиливала прозрачность воздуха, студеного по-осеннему и не смягченного еще снежной влагой.

 

По фарватеру, ближе к высокому берегу, еще шли самоходные баржи, буксиры, но водохранилище уже оцепенело во льду. Кое-где россыпью муравьев чернели небольшие группы рыболовов, но у фарватера не было никого — все жались к берегу.

 

Сергей толкнул Виталю в бок, но тот только хмыкнул и деланно бодро завопил:

 

- Слышь, мужики, когда отъезд?!

 

В общем гвалте выяснили время отъезда, прошлась по салону засаленная ушанка со скомканными бумажными деньгами, а тут и к выходу потянулись рыбачки, мучимые той особой жаждой, знакомой лишь рыболову. После открытой воды первый лед желанен, как любимая женщина, и на этот счет у лукавого рыбацкого люда сложено уже немало баек.

 

Шли осторожно. Лед был неоднородный: местами вздыбленный ломаными кусками — следы борьбы волн и мороза, местами белесый, с пузырьками воздуха — самый ненадежный; прозрачный лед, хоть и блестел издали полосой открытой воды, и ходьба по нему напоминала дефиле над бездной, был уже крепок. От глубины, лежащей под ним, он казался черным.

 

Найдя по каким-то известным ему ориентирам свое уловистое место, Виталя несколькими ударами пешни пробил лунку и замер над ней в сторожком ожидании. Сергей устроился метрах в восьми.

 

Ему везло: едва он опустил мормышку с пучком мотыля на дно, как кивок удильника судорожно дернулся и приподнялся — так берут лещ и родственная ему густера. Враз задрожавшими руками Сергей подсек, бросил на лед удильник и начал перебирать упругую, неохотно подающуюся леску. У лунки тяжесть, дающая о себе знать лишь редкими толчками, ожила и сильно потянула обратно в глубину. После нескольких подводов ко льду рыба обессилела и зависла в лунке. Это был лещ.

 

«Иди-иди сюда! — цепко ухватив его, шептал Сергей. — Надо же, повезло! Ехал мелочишкой душу отвести, а тут такой дядя пожаловал!»

 

Сергей огладил крутые бока леща и украдкой взглянул на Виталю: «Видит? Ви-и-дит... Характер выдерживает, молчит...». Сергей усмехнулся.

 

А везло ему в этот день удивительно: раз за разом цеплялись лещи-подносы на его невзрачную магазинную мормышку и словно игнорировали добротную выверенную и проверенную снасть Витали. Случается и такое.

 

- Ну, Серега, обловил! — наконец, не выдержал Виталя. — Ну-ка, покажь мормышку?! Ха, бирюлька заводская! Вот и поди угадай, чего ему надо!

 

Виталя подцепил носком сапога лещевый хвост и поплелся к своему ящику.

 

Когда очередная крупная рыбина затрепыхалась у лунки Сергея, Виталю прорвало. Минут пять он проклинал судьбу-жестянку, перемежая сетования с сочно-заковыристыми междометиями, а в завершение пнул сопливого ерша, одиноко лежащего у лунки и, забросив за спину ящик, двинулся к фарватеру.

 

Сергея душил смех — здоровенный детина расхорохорился, как мальчишка, но сердцем понимал Виталю: самому приходилось завидовать, глядя на удачливого соседа, таскающего рыбу одну за другой , а до лунки соседа всего-то метра три было...